ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ. ПЕСНЯ ОТ ЛИЦА ЗАКЛЮЧЕННОГО.

ПОСВЯЩАЕТСЯ ПАМЯТИ ВЕЛИКОГО СОВЕТСКОГО ПОЭТА! СВЕТЛАЯ ПАМЯТЬ ВЕЛИКОМУ СОВЕТСКОМУ ПОЭТУ!. Второе посвящение поэту от автора канала. Жарь парную, хозяюшка, докрасна — До костей пропеки этот ад! Смыть хочу я клеймо каторжанское, Что въедалось мне в кожу стократ. Пусть уходит из пор чернота и тоска — Гнойный пот тех расстрельных ночей, Что глушил чифир арестантский, Чтобы не слышать шаги палачей. Поддавай-ка, хозяйка, на камни побольше В этот зев, где хрипит Сатана! Чтобы стены зашлись белым пламенем, Где сгорает беззвучно вина. Я за порцией пара пришёл от беды, Что у горла держала ножи И что лежала на сердце каменьями, Не давая ни петь, ни жить. Захлебнусь этим злым, обжигающим парком — Это выкипел лёд Колымы! Хлестану по рубцам я берёзовым веником, Пусть нарыв на душе изойдёт. Жизнь платила мне только тюремным пайком, Взвесив юность на ржавых весах… Дай побыть хоть расейским отшельником В этих чистых, святых небесах! Ты плесни мне в лицо ледяного ключа, Словно пулю пусти под допрос! Пусть остынет спина обгоревшая, Где конвойный мне отметины нёс. Выхожу на крыльцо, от восторга крича, — Свод небесный над миром звенит! Смыта копоть, и душа моя бела, Но в груди ещё память горит. Разомлею впотьмах на сухих камышах, Словно вырван из пасти волков. Натяну я рубаху холщовую — Саван выбелен от грехов. И задышит легко, без боязни, душа, Вскинет крылья под вечный салют, Будто жизнь начинаю я новую, Где конвойные за мной не придут. Окатился водой — да не вымылся, Словно выпил святую воду на казнь. Только кожу до мяса содрал я, Пытаясь соскрести эту лагерную грязь. Из Сибири-то вроде я выбился, Смыл этапы, разорвал капкан, Да Сибирь из себя не убрал я — Вместо сердца остался ледяной котлован. За окном темнота беспросветная, Как глухая глубинная падь. И хозяюшка мирно сопит себе, Ей лагерных снов не видать. А во мне эта глупость несусветная — Вера в то, что закон справедлив, Вместе с прошлым никак не уснёт, Душу ржавой пилой распилив. Приоткрою окошко до вешнего, Где весна пахнет талой водой. Натяну поплотней пиджачёк я свой, Словно ватник зэковский твой. Эх, судили меня как безгрешного — По статье, что кроили впотьмах, Да навесили ржавый замок мне На свободу в казённых домах! Мне бы радоваться — воля под окнами, Бери горстью и пей, не робей! И наколотый профиль остыл уже, Больше нет надзирательских плетей. Только мысли ложатся волокнами — Словно колючая проволока в ряд — На карьер, где я молодость сгнил свою, Где остался мой порванный взгляд. Закурю я махорку пахучую, Злую гарь по углам разведу. Дым пойдёт уходить в потолок, Вспоминаю, как души гибли на льду. Вижу насыпь ту гремучую И тачечный сырой затылок свой — Как костями мостили полотна дорог. Что ж ты, Сталин, глядишь неприкаянно, Словно требуешь новый отчёт С левой, плачущей блёклой груди моей, Где пониже — рубец под начёт?? Мы за веру кололи отчаянно, Чтобы вождь защитил от беды! А остался — туман впереди нас И замёрзшие в вечности льды. Не развяжет язык одиночество — Мертвецы не сдают имена. И в подушку кричать — не резон мне, Когда в окна глядит тишина. Здесь теперь без конвоя и отчества, Сам себе и судья, и палач, Я до самого утра казнён опять — Слушать свой внутренний плач. Завтра снова впрягаться в обычную, В эту мирную, трезвую жизнь, Где за правду не бьют под дых И не надо хрипеть: «Спасибо, что жив ещё». Только банька по-белому-чёрному Как последний рассветный маяк Всё кричит мне из пара: «Держись!», Разгоняя лагерный мрак.