От Лешего. Часть первая.

Знаешь, самое страшное на войне — это не когда вокруг всё рвётся и свистит. Самое страшное — это когда наступает полная, абсолютная тишина. И в этой тишине ты понимаешь, что тебя больше нет для всего остального мира. Прошло уже много времени, но я до сих пор ношу в себе ту темноту. Меня зовут Леший. И эта история — обо мне, о Пахе и о Сёме, который остался там навсегда. Это было в начале весны. Нам дали БЗ на зачистку села. Назвать это место деревней было уже нельзя — так, мёртвый сгусток бетона, пепла и просевшего, грязно-серого снега. Ни единого живого звука. Мы зашли в подвал одного из частично разрушенных домов, чтобы оглядеться, сориентироваться и немного перевести дух. Удар пришёл сверху мгновенно. Без свиста, без предупреждения. Нас просто накрыло тяжелым прилётом. Помню только дикий, оглушающий хруст, будто сломался позвоночник самого дома, и потолок рухнул. Меня оглушило, рот, нос и глаза моментально забило едкой, пыльной крошкой. Когда сознание вернулось, я не понял, жив я или уже на том свете. Вокруг стояла такая тьма, какую не увидишь даже самой глухой ночью. Вязкая, непроглядная, тяжелая. — Паха… — вытолкнул я из сухой гортани. Голос звучал как чужой. — Я… тут, Леший, — отозвался Паха где-то справа. Его голос дрожал. — Ноги зажало, но вроде целы. А вот Сёма… Сёма лежал чуть дальше. Точнее, его прижало огромной бетонной плитой. Ему перебило ноги и раздавило грудную клетку. Мы ползли к нему в темноте на ощупь, обдирая локти о крошку и арматуру. Когда мои пальцы наткнулись на его лицо, оно было липким от крови. Мы пытались руками поднять эту плиту. До кровавых соплей, до треска в собственных жилах. Паха рвал ногти о бетон, я упирался спиной, но плита весила тонны. У нас не было ничего — ни лома, ни домкрата. Ни-че-го. Сёма плакал. Сначала он кричал от адской боли, и этот крик отражался от стен нашего крошечного каменного гроба, разрывая нам мозги. Потом крик перешёл в тихий, детский стон. На вторую ночь он начал звать маму и просить просто дать ему воды. А мы сидели рядом в абсолютной темноте, гладили его по холодному лбу и не могли сделать ровным счётом ничего. Это самое жуткое беспомощное чувство — смотреть, как уходит твой брат, и быть бессильным. К исходу вторых суток Сёма затих. Сначала из него вышел последний, долгий, хриплый выдох… а потом наступила та самая тишина. Мы остались вдвоём с Пахой. И с мёртвым Сёмой, который остывал в полуметре от нас. Первые дни мы ещё слышали наверху канонаду. Слушали и молились, чтобы наши парни пробились, чтобы начали раскапывать. Но потом всё затихло. Парни оттянулись. Они видели, как сложился этот дом, видели эту гору бетона и, конечно, подумали, что внутри никто не выжил. Нас списали. Мы стали "двухсотыми". Пространство, в котором мы оказались, было размером от силы два на два метра. Выбраться самостоятельно было невозможно: сверху и с боков — монолит. Лишь под самым потолком осталась узкая щель, с кулак величиной. С каждым днём голод и жажда становились не просто чувством — они превратились в физическую пытку. Настоящий голод — это когда твой желудок начинает переваривать сам себя. Его скручивает в такой тугой, ледяной узел, что ты не можешь распрямиться. Тело ломит так, будто по костям бьют молотками.