ОХОТОВЕД | ТАЁЖНАЯ ИСТОРИЯ

Колот в руках Осипа замер на полузамахе. Тяжёлый, окованный, с рукоятью, отполированной до костяного блеска, — он держал его на весу, как держат ружьё, когда зверь ещё не показался, но уже дышит рядом. Не показался и теперь. Просто накатило: этим самым колотом он бьёт вон тот старый кедр тридцатую осень подряд, а после Осипа бить его станет некому. Ремесло уйдёт вместе с руками. Тайга опустеет не деревьями — людьми, которые умели её слушать. Он опустил колот на чурбак и повёл плечом. В плече хрустнуло. Годы. Раньше он этот снаряд одной рукой над головой заносил, а нынче и двумя ворочает с оглядкой на поясницу. Утро стояло седое. Туман лежал по огороду плотно, до пояса, и стерня торчала из него чёрными прутьями. По стерне серебрилась паутина — вся в мелкой росе, будто кто раскидал по бурьяну рыбацкие сети да забыл. На шишках, что Осип вчера рассыпал под навесом досушивать, лёг первый иней. Ночь была ясная, звёздная, к утру и прихватило. Сентябрь в приенисейской тайге такой: днём ещё тепло, паут летает, а к рассвету стынь берёт за нос. Пахло с реки холодной водой да прелым листом. Где-то за огородами куковала последняя, запоздалая птаха, будто не верила, что лету конец. Осип потянул носом этот воздух и по одному запаху понял: вёдро постоит. Не первый десяток лет он погоду не по небу читал, а нутром, ноздрями, ломотой в коленях. Осип провёл большим пальцем по краю ударной колоды. Древесина сухая, звонкая, лиственничная — такая не размочалится, сколько ни бей. За тридцать лет он менял на колоте одну рукоять и дважды перевязывал оковку. А сам колот жил. Инструмент простой: чурбан на длинном черене, качнёшь, приложишься к стволу — и кедр отдаёт шишку сам, ронять её с сучьев не надо, не то что лазать. Кто не знает — думает, орех сверху достают. А орех снизу берут. Умом да рычагом. Пурга лежала у крыльца, положив морду на лапы, и следила за хозяином одним глазом. Лайка была немолодая, серая с подпалиной, ухо рваное — давняя память об одном упрямом барсуке. Она знала эти сборы наизусть. Знала, что раз хозяин с утра точит да правит снаряд, значит скоро в тайгу, и ждала слова. Хвост у неё чуть подрагивал, мёл по мёрзлым доскам крыльца, а встать не смела — знала: покуда не позвали, лежи. — Ну что, девка, — сказал Осип негромко. — Одни пойдём. Степан-то наш опять причастился. Пурга шевельнула бровями. Степан запил третьего дня. Сосед пришёл, покаялся глазами, а водкой от него несло за версту. Осип и ругаться не стал. Что толку. Напарник из Степана всегда был средний, а нынче и вовсе — обуза с ружьём. Значит, одному. Одному тяжелее: пока бьёшь, некому мешок держать; пока веешь, некому за костром глядеть. Да не впервой. «Один и помру, видать, — подумал он без горечи, привычно. — Кому теперь это надо».