В день рождения Джии Аньци пришла на свидание в тюрьму. На руках она держала четырёхмесячную Сяомэй — малышка радостно болтала ножками и сжимала кулачки, будто пыталась ухватить сам воздух. За окном стояла зима: мороз рисовал узоры на стёклах, а редкие снежинки кружились в тусклом свете фонарей. Когда Аньци наконец провели в комнату свиданий, она увидела Джию за тройным стеклом. Та только вернулась с прогулки — щёки раскраснелись от холода, глаза сияли, и даже мрачная обстановка камеры не могла этого погасить. На Джие была белая водолазка, чёрные сапоги и стильные зимние джинсы, а в ухе поблескивала розовая гарнитура, мигающая неоновым светом. Руки Джии были скованы наручниками и прикованы к стулу, но она будто не замечала тяжести металла. — Привет, Джия… — тихо вздохнула Аньци, и голос её дрогнул. — Сегодня твой день… А тут всё это. Джия тут же вскинула голову, и лицо её озарилось широкой улыбкой. — Аньци! — воскликнула она, подавшись вперёд, насколько позволяли наручники. — Ну почему ты грустишь? Посмотри, какая погода! Снег идёт, воздух такой чистый, будто весь мир умылся. Разве это не повод радоваться? Аньци покачала головой, сдерживая слёзы. — Радоваться? Ты сидишь здесь, в наручниках, за стеклом… Как я могу радоваться? Джия чуть наклонила голову, внимательно глядя на сестру, а потом взгляд её скользнул ниже — на малышку. — А это кто у нас? — прошептала она, будто боясь спугнуть мгновение. — Ну-ка, дай разглядеть… Аньци шагнула ближе, нежно прижимая к себе Сяомэй. Малышка, словно почувствовав мамин трепет, широко улыбнулась и тыкнула пальчиком левой ручки прямо в стекло, будто хотела дотянуться до тёти. Правой ручкой она то сжимала, то разжимала кулачок, с любопытством разглядывая мигающий огонёк на гарнитуре в ухе у мамы. Джия замерла, глядя на дочурку, и на мгновение весь мир для неё сжался до этого крошечного лица за стеклом. — Моя маленькая Сяомэй… — повторила Джия почти шёпотом. — Мой маленький талисман. Расти здоровой и счастливой, крошечка. Пусть у тебя будет всё, чего мне не хватило. Сяомэй вдруг залилась звонким смехом, когда Аньци слегка пощекотала ей животик, и этот смех, пусть и приглушённый стеклом, ворвался в камеру, как солнечный луч. Джия заулыбалась в ответ, забыв на миг о наручниках, о стенах, о приговоре. — Смотри, она смеётся! — радостно сказала Джия. — Значит, всё не так плохо, правда? Если ребёнок смеётся, значит, где-то есть свет. Аньци не смогла сдержать слёз. — Джия, я пойду к чиновникам, — решительно произнесла она, вытирая щёки. — Буду бить во все колокола. Я добьюсь, чтобы тебе смягчили приговор. Или хотя бы дали помилование. Я не позволю им… Но Джия будто и не слышала этих слов. Она не отрывала взгляда от Сяомэй, которая теперь настойчиво тянула ручки к маме, не понимая, почему её не берут на руки, почему между ней и тётей стоит это холодное стекло. — Она хочет ко мне, — тихо сказала Джия, и в голосе её впервые прозвучала горькая нотка. — А я не могу её взять. Не могу обнять. Это самое тяжёлое. Она опустила глаза, а потом снова подняла их на сестру. — Расскажи мне что-нибудь хорошее, Аньци. Что-нибудь из обычной жизни. Пусть хоть на минуту здесь станет теплее. И Аньци начала рассказывать — про своего татарского мужа, инженера с автозавода, про его тихие привычки, про то, как он по утрам пьёт крепкий чай и смотрит прогноз погоды, будто от этого зависит судьба мира. Рассказывала про соседей, про запах свежего хлеба из булочной рядом с домом, про то, как осенью листья шуршат под ногами. Сяомэй тем временем начала капризничать, проситься на ручки, не понимая этой несправедливости: мама рядом, тётя рядом, а стекло не пускает. Джия смотрела на неё, и сердце сжималось от боли, но она не хотела, чтобы малышка чувствовала эту боль. Тогда Джия закрыла глаза на мгновение, словно отгородившись от камеры, от наручников, от приговора, и начала читать. Голос её стал мягким, убаюкивающим, манящим, будто она плела из слов невидимую нить, которая могла бы дотянуться сквозь стекло. — Три девицы под окном пряли поздно вечерком… — медленно, протяжно начала она. Аньци замерла, прислушиваясь к знакомому ритму пушкинской сказки. Сяомэй будто почувствовала эту перемену: её плач стих, она снова заулыбалась, глядя на маму, и стала слушать, как будто понимала каждое слово. — Ты всегда так умела, — прошептала она. — Брать тьму и превращать её в свет. Джия снова посмотрела на Сяомэй, протянула руку к стеклу — и хотя металл сковывал её движения, жест получился таким нежным, будто она действительно гладила малышку по голове. — Пусть она растёт счастливой, — тихо повторила Джия. — Пусть никогда не узнает, что такое быть по ту сторону стекла. Они ещё долго сидели так: Аньци с Сяомэй по одну сторону, Джия — по другую. Говорили о мелочах, вспоминали детство, смеялись над старыми шутками. И на эти несколько часов комната свиданий перестала быть камерой, а тройное стекло — преградой. В нём отражались не решётки и не стражи, а улыбки, любовь и надежда, которую даже приговор не мог стереть.